Зеркало грядущего - Натали О`Найт

Опешив, она замерла на мгновение, и, похоже, ей понадобилось время, чтобы сознание отметило его присутствие и отозвалось на него. Машинальным жестом она сомкнула руки на груди, пытаясь прикрыть наготу. Он протянул к ней руку – и она испуганно отступила на шаг.

– Что… Что ты делаешь здесь? – Голос ее звучал хрипловато, прерывисто, неуверенно. Похоже, она сперва даже не узнала его, но он наклонился ближе, и затуманенный взгляд широко раскрытых глаз испуганной птицей метнулся по его лицу. – Уходи. Дай мне пройти!

– Ты никуда не пойдешь, пока не скажешь, где ты была, тварь!

Губы, припухшие, серые во тьме, сжались упрямо, и Ораст ощутил внезапный приступ головокружения, чувствуя, как события вырываются у него из-под контроля. В безумии своем он убедил себя, что имеет какие-то права на эту женщину, что в его власти призвать ее к ответу и добиться повиновения, – однако она явно не признавала за ним таких прав, не желала вступать в игру на его условиях. Это мгновенно обескуражило неудачливого мага, который отныне стал посмешищем даже в собственных глазах, приводя в чувство, подобно ледяному душу. Ему захотелось выть от отчаяния, биться в истерике, посыпать голову пеплом – но было поздно! Релата отказывалась повиноваться ему, не желала подчиниться его власти! Более того, она даже не подозревала, что подобная власть может существовать, и ее презрительно вздернутый подбородок, прищуренные глаза – точь-в-точь как у Винсента, когда он угрожал жрецу кинжалом; и поджатые губы ясно говорили об этом.

– Опомнись, раб! Кто ты такой, чтобы чего-то требовать от меня?

Она могла бы и не говорить этого. В одно ужасающее мгновение Ораст осознал все безумие своих надежд и притязаний, и страх стиснул душу когтистой лапой. Что он возомнил о себе, презренный нищий, отщепенец? Раб, воистину, раб, точнее не скажешь. Взор его устремился слишком высоко, но карающая десница богов настигла глупца, сломила его и швырнула вновь в низость безвестья! В грязь и прах втоптан был Ораст, тот, что на несколько дней полагал себя равным небожителям! И вот она стояла перед ним, та, которую он, в дерзком безумии, считал творением своим, своею вещью, – и она возвышалась над ним, надменная, непреклонная, точно богиня мщения, и во взоре ее было пламя ярости, и сила в сиянии ее.

Без слов ощутила она надлом в его душе и надвинулась беспощадно, не ведая снисхождения к слабости и унижению его, – полная то ли божественного гнева, то ли слепой жестокости влюбленных.

– Ты, жалкий червь! – Теперь голос ее напоминал шипение, и шелк шелестел, обвивая ноги, когда она сделала шаг, оттесняя Ораста с пути. – Как осмелился ты шпионить за мной? Как повернулся твой грязный язык произнести слова, полные хулы и скверны? Подлая тварь, презревшая законы гостеприимства! Змея, кусающая руку, вскормившую ее! Я велю забить тебя плетьми на конюшне, подлая ехидна, стереть тебя в порошок… Из твоей бледной шкуры нарежут ремней – может, хоть это научит тебя почтению!

Ораст прикусил губу, отстраненным уголком сознания с необъяснимой четкостью воспринимая происходящее, вплоть до горячей соленой струйки, что текла у него по подбородку, – но у него не было сил поднять руку и утереть ее. Он смотрел в глаза Релаты, горевшие во тьме, точно колдовские болотные огоньки, чувствуя, как все глубже засасывает его вязкая трясина страха. Нечто подобное мог бы ощущать некромант, призвавший демона из пучин преисподни и обнаруживший, что не в силах совладать со своим творением… Умоляющим жестом он поднял руки, точно пытаясь защитить глаза от прожигающего насквозь взора женщины.

– Пощади раба своего, о госпожа! Прошу тебя! Я не желал зла… – Шальная мысль зародилась вдруг в голове, и, даже зная, что в этом неравном поединке воли он заведомо обречен, он решился испытать последнее средство, надеясь если и не одержать победу, то хотя бы смягчить последствия собственного безумия. – Будь милосердна, госпожа, ведь твой слуга просто тревожился за тебя. И так же встревожились бы прочие домочадцы, узнай они о том, что ты не ночевала в своих покоях…

Она застыла на мгновение, прищуренные глаза вспыхнули ненавистью, но тут же девушка взяла себя в руки, с поразительной быстротой оправившись от нанесенного удара. Она презрительно дернула плечиками и вскинула голову так, что волосы, рассыпавшись, медной мантией окутали плечи. Истинная царица ночи стояла перед трепещущим Орастом, – и он изумился собственной нелепой, отчаянной отваге, что толкнула его угрожать ей.

Серые губы разомкнулись, и слова, холодные и граненые, ледяными осколками сорвались с уст:

– Если ты осмелишься обмолвиться хоть звуком о том, что видел меня здесь, я скажу, что ты ворвался в мою опочивальню и пытался совершить надо мною насилие! – Она помедлила немного, почти мечтательно проводя по губам языком. – Я могу даже сказать, что тебе удалось это сделать… Как ты думаешь, кому из нас они поверят? И какая кара будет ждать тебя, пес?

Ораст захлебнулся желчью. Как ни странно, страх его прошел. Он был уничтожен, раздавлен, втоптан в прах, – и это не оставило в душе его места для иных чувств. Он не ощущал ничего, кроме безумной, нечеловеческой злобы, и бессилие лишь пуще распаляло его. Никакие угрозы не могли бы тронуть его в этот миг. В крайнем унижении он неожиданно обрел силу и, взглянув на Релату, промолвил бесстрастно:

– Не бойся… – он знал, что ей нечего было бояться, но эта мимолетная снисходительность должна была задеть ее, и жрецу было приятно хотя бы чуть-чуть, хотя бы вскользь уязвить эту похотливую самку, силящуюся выглядеть святой —…я никому ничего не скажу. – Почему-то теперь он был уверен, что все ее запальчивые фразы не более чем пустые угрозы до смерти перепуганной девчонки. О, боги, как же он ненавидел ее… – Забудем о том, что случилось сегодня ночью – это в наших с тобой интересах. Я желаю госпоже только счастья.

Она кивнула, не сводя с него напряженно-затуманенного взгляда, – точно свеча в черном мареве. Ему показалось, что она хочет что-то сказать, однако губы ее так и не разомкнулись, и с гордо поднятой головой Релата Амилийская проследовала в свою опочивальню мимо околдовавшего ее жреца. Немигающим, полным бессильной страсти взором проводил он ее, и было ли в глазах его больше ненависти или любви, не смогли бы сказать и вездесущие боги.

ОБРАЗ ГОНЧЕЙ

Если бы кто-то спросил графа Троцеро, зачем, собственно, собирается он к немедийцу, о чем думает говорить с ним, тот едва бы сумел ответить. Его подталкивало страстное желание хоть что-то предпринять. Пусть сытые аквилонские нобили сидят сложа руки своих замках! Им нет дела до великой Аквилонии! Но он – пуантенец! Золотой Леопард! И должен идти вперед, навстречу врагу! Промедление смерти подобно!